|
[01 Dec 2009|02:58am] |
Угрюмые пираты, с лицами полными скорби подняли ее с колен, и повели к высохшему соленому озеру. Там на его белом траурном берегу ей предстояло встречать солнце. Смотреть строго на восток. Экватор, миля за милей. Веревки, ранее обездвиживавшие руки были срезаны и ее сухие тонкие пальцы повисли вдоль швов. Кровоточил и болел локоть, зато мысли успокаивались и становились ровными, подобно шуму моря при удалении от него.
Она жалела только, что стальная жердь внутри нее лопнула и перестала существовать. Внутри терлись друг об друга какие-то фрагменты, мешая ровно дышать и идти. Пираты, оставшиеся за спиной, с каждым ее шагом уменьшались и становились четче. Один кажется, плакал, другой, в черной куртке, щурил глаза.
Восток светлел неумолимо быстро, глаз удивленно сужал зрачок. Ей показалось, что засапожный нож давит ей на голень, но нет, она была абсолютно безоружна, одна, она издалека казалась не точкой, а по вине своего неверного шага, чем-то неясным, поломанным, как тень на углу стены.
Когда на горизонте показался явно очерченный ореол, ей стало ясно, что дальше, собственно, идти не стоит. Она медленно опустилась на колени и села на землю, опираясь на левую руку, с несвойственной раньше женственностью. Ореол разрастался, и уже через несколько секунд прямые лучи солнца должны были коснуться лица. Как всегда бывает в такие моменты, ее мысли являли собой воспоминания каких-то жизненных безделиц. И конечно она не вспомнила того, самого самого дорогого в жизни, когда безжалостное ядернобелое солнце ослепило ее. Ей перехватило дыхание, и через несколько секунд стало ясно, что дыхание не вернется. Прошла минута удушья, сознание отступило перед страхом, и рука сжала пояс в том месте, где когда-то весела сабля, а другая, срывая ногти, впилась пальцами в соляную корку поверхности. Все тело затрясло, но глаза казалось, не отрываясь, смотрели на огромный пылающий шар, встающий над мертвым озером. Мозг ощутил себя запертым в сужающемся теле и отчаянно закричал, и когда мысленный выдох на крик истощился, и наступила тишина, тающая душа Эскуаль разглядела через окна стекленеющих глаз висящую над горизонтом, еще не успевшую исчезнуть в утреннем свете, звезду.
|
|
|
[27 Nov 2009|02:14am] |
Я сам обратил друзей своих в удаленных людей со взглядом недолгим. Я устал от презрения, которого достоин сполна, я бреду по асфальтовой пустыне и она расширяется передо мной, раскрывая просторы. Прошу не запрещайте детям ничего, ибо они запомнят то, что следует забрать повзрослев, не объясняйте им почему это плохо, ибо они, повзрослев увидят мир не таким каким вы хотели его подать, и все истины треснут и осыпятся, и ваши дети буду отряхивать обувь от этой пыли.
Я люблю? Море. Я безудержно люблю его. Этой безжалостной синей сини безразличны твои падения и неудачи, оно просто плещется у твоих ног. Нежная вода! Как же я люблю море. Когда-нибудь оно ответит взаимностью и раскроит мой череп о скользкий прибрежный камень и мой больной мозг смешается с морской водой и, наконец, успокоится в широте ласковой прохлады. И не будет ни презрения, ни асфальтовой пустыни, ни Одиссея, ни унижения, ни грязного города, ни зимы, ни Бога, ни мертвых котов, ни дурацких мыслей, ни боли, ни противоречия, ни неверленда, ни проклятых башен, ни оценок, ни борьбы.
Только море, вечное море
Только лето, вечное лето
|
|
|
[26 Oct 2009|04:58am] |
Мускатные орехи. Просто больше всего я ненавижу боль, и преследование лжи в мире, где умирают на тупых железных прутьях не менее тупые существа,.. абсурд.
Все правила просты,
Вот меч, вот тело — рассекай,
Не важно: жадность, рай, порок, умение смотреть и не ослепнуть, капканы раскидать в траве, где по утрам играют дети, и каждый клац встречать аплодисментом и этаким тревожным «ах!»
|
|
|
[18 Sep 2008|02:08am] |
Безусловно, мягкие игрушки тоже умирают.
Все начинается с того момента, когда в них вкладывают душу. Это делает не Бог, это делают люди, давно ставшие творцами, но до сих пор не обретшие себя в своих творениях. Художник кладет немного от себя, марая бумагу по ночам цветными акварельными карандашами. Кройщик, проводя иногда рукой по рулонам искусственной шерсти, греет их теплом ладони, совсем чуть-чуть, а большего игрушкам и не надо. Перекладывая на конвейере заготовки, работники, уставшие от монотонности, цветут внутри, и цвет этот оседает в плюшевых телах. Но больше всех дают «люди пришивающие глаза», что вкладывают эту трепетную печаль, присущую всем мягким игрушкам, без которой не будет настоящей души.
Игрушки – львы, пантеры и медведи трясутся в грузовиках по дороге в магазины, разбегаясь оттуда, счастливые в руках детей. Они могут жить очень долго, передаваясь от ребенка в прошлом к настоящему. И когда девочка говорит за своего тигренка, смешно изменяя голос, тигренок живет. Ведь «живой», это не значит - «говорит сам». Совсем не обязательно говорить, двигаться, иметь кровь и органы, чтобы быть живым.
Но вот кого-то выбрасывают на помойку. Не в мусорный бак, а рядом. «Может, заберут» - думают бывшие хозяева. «Может, заберут» - думает тигренок. «Вот сейчас, кто-нибудь придет выбрасывать мусор и заберет меня, постирает. И в этом доме, конечно, будет ребенок, он обрадуется мне». Но осень дождь и слякоть. Яркая шерсть очень быстро становится одного цвета с землей. «Ничего, - думает он – найдется кто-нибудь, у кого нет денег на дорогие игрушки, он подберет меня». Проходит зима и с потеплением подгнившая материя лопается, распадается, обнажая скомкавшийся синтепух. Нет, они не чувствую боли, они просто теряют надежду, но медленнее чем другие. «Ничего, мои глаза еще блестят, вот сейчас кто-нибудь в них посмотрит, и я оживу еще ненадолго» Но никто не видит в комке оледенелой грязи глаз. Проходит еще пара дождей, и вот уже в небо тускло таращатся два кусочка пластмассы. Бесчувственные и бездушные.
Мы приходим к одной сути, финал один, как в принципе и жизнь.
Помните, игрушки тоже умирают. По-настоящему.
|
|
| Море-океан |
[28 Aug 2008|02:30pm] |
|
Книга совершенно волшебная книга, которая заставляет стоят, в таком приятном замешательстве, и хоть это чувство должно быть не долгим, кажется что оно продлится вечно. Волшебная, волшебная книга.
|
|
|
[08 Apr 2008|01:17am] |
Я всегда иду прямо или сворачиваю направо. Я смотрю на небо, только если оно принадлежит мне. Горечь прожигает иногда людей так, что не помогает никакая панацея. Он идет по мосту, по мосту, объятому огнем, деревянные перекладины покрылись черными язвами и уже почти превратились в уголь, и все возможные законы уже должны обрушить ветхое строеньице, но мост стоит. А человек идет. Ветер ласкает его лицо, проводя пальцами сверху вниз, ото лба к подбородку, языкастым пламенем снимая брови, ресницы. Все дело в том, что человеку очень надо пройти по мосту. И никто его не ждет на той стороне, он ничего там не узнает, не спасет, не получит награды. Мост воет, скрипит, прогорает, но стоит, и шаг предвещает шаг.
Внутри меня стальная заточенная жердь, меня не сдавить ведь из ладони в ладонь внутри пролегло от острия до рукояти каленое железо клинка…
|
|
|
[03 Mar 2008|04:10am] |
Как тихо и искалечено взирал я на свой силуэт. Когда-то полный строгих линий и замшевых лепестков, теперь терялся он, на фоне всего, что отражало свет. Моя ласковая Минагира пересекла обветшалую комнату из угла в угол. Попадая под струи солнечного света, пропускаемого окном, она едва заметно искрилась и тоже наполнялась прозрачностью. Все шелестело в своем беззвучии. Капали где-то за окном слезы счастливых детей. Они плачут сейчас, чтобы через секунду смеяться. Они не носят в груди пудовые гири памяти.
Вздох пролетел мимо меня. Мой дом и старое зеркало в прихожей сегодня грустили, по-летнему. Наблюдение за этим странным сном повернуло меня на секунду, к тому времени, когда радость и уверенность в ультрамариновом заблуждении переполняли гортань, а не …
Как хочется, иногда, вернуться… нет, не так… как всегда, хочется вернуться. Как манит этот летний, несбывшийся мирок…
Мой Неверленд, моя Итака, сегодня снова солнечным зайчиком на щеке.
А если нет Итаки?
|
|
|
[16 Feb 2008|09:54pm] |
|
 Всемирно известный создатель «Ежика в Тумане» Юрий Норштейн рассказал в интервью о создание своего другого культового героя – Волчка (мультфильм «Сказка сказок»). Этот взгляд эти потрясающие глаза волчка, были изобретены таким образом. Автор увидел фотографию во французской газете. На ней был запечатлен котенок, которого только что спасли, кто-то привязал к его шее камень и бросил в воду. И вот его вытащили, и сфотографировали, а он, еще совсем маленький, оказавшийся так близко с гранью, смотрел…
"Один глаз у него горел бешеным дьявольским огнем, второй - потухший, совершенно мертвый", - вспоминает режиссер.
Когда Норштейн случайно увидел эту фотографию, он понял, что у Волчка из «Сказки сказок» должны быть глаза того котенка.
|
|
|
[12 Feb 2008|05:18am] |
Отрывки о героине, которая все чаще появляется в голове.
( Read more... )
|
|
| Черный пост #2 |
[26 Jan 2008|08:13am] |
На распахнутых глазках тлел беспредельный ужас, он корчится, как затравленный зверек, так умирают ушедшие от погони. Тело, не выдержавшее скорости и расстояния, выдавливает из себя жизнь, так нехорошо поступившую с телом. Тихий, тихий, на грани того, что может различить ухо стон. Протяжный. Ему, наверно, сейчас тошно, он просит себя не сдаваться и переждать это жуткое чувство. Это не боль. Это то, что называется «очень плохо». Еще судорога, и он как будто стремиться заглянуть внутрь себя, радужка уплывает вверх, оставив между ресниц белые щели. Странно, спастись от удара ножом, чтобы вот так, преданным собственной кожей распластаться на сухой летней траве. Он любит этот запах, и даже сейчас он не кажется ему омерзительным, он заставляет вспомнить… тогда, эту смесь красок, ее руки, невероятно хрупкие, запах травы и ее кожи. Но… дальше собственно и продолжать не стоит. Весь мир кончается на «но». Мы даже не заметили, какое слово-приговор изобрели. Я короную тебя, палач. Не хайре, «Но».
Господи, сколько боли вокруг, мы все живем за каким-то навьюченным на забор счастливым детством. Стоит чуть-чуть прыгнуть над ним, и в лицо дыхнет тленным смрадом. Там океаны боли. В Чечне русские солдаты творили такое, что немцы даже представить не могли. Там выпускают человека на бетонный настил, догоняют на броневике и колесами превращают его в пятно. В деревне ребятишки вкапывают кота в землю, так чтобы только голова осталась сверху, а потом… да что в деревне, стоит на птичьем рынке зайти в лесок неподалеку, но не советую, там бывают почти живые.
Господи сколько боли, и сколько ненависти родит она в груди. Клокочущая ненависть, от которой сохнут губы. И ты, конечно, понимаешь, что боль за боль рождает боль. Но мозг молчит, когда есть человек, бессмысленно терзающий живое. Но мыслей нет, а в руках звенит желание рубить.
Господи, так значит, правды нет?
Так значит правда – человек, что рубит?
Так значит, правда - человек с мечом?
И перевес зависит только от того,
Что кто-то оказался сильным, а добрый он или обычный, как повезет.
Give me the blade.
|
|
| 251 способ |
[12 Dec 2007|12:01am] |
251 способ разобрать по частям единое. Мне снятся люди – сломанные птицы с раздвоенными языками, на огромном асфальтовом поле. Копошатся. И мазут, там еще много мазута… и солярки. Сломанные крылья, ребра, пятна черного. Запах нефти. И каждый жив и каждый, не совсем. Мне снятся города – вокзалы, где каждый дом – вагон. Сегодня есть, а завтра мчится вдоль серых асфальтовых полей. Медь и чугун. Стук и копошение.
780 вариантов решения, без знаков препинания и прочих. Такие настроения всплывают не из тартара, из места более темного – бездушья. Глубоко под душой притаилась кромешная полость и иногда исторгает из себя этот сырой туман, сырой липкий туман.
540 разночтений по поводу и по грудь. Всплывать, зная, что воздуха не хватит, но быть завороженным этим движением наверх, к удушью.
Люди – сломанные птицы.
|
|
|
[05 Dec 2007|01:02am] |
Любовь идет по трубам,
Любовь идет по проводам. (с)
Он рожденный ребенком, а кем собственно еще он мог родиться, стал мечтать, мечтать о просторах, где пресно пахнуть колосья, неисчислимые травы. Где он рушится с обрывов, чтобы взлететь и в завихрениях воздуха обогнать молодого ястреба. Как он мечтал! Мечтал о победах без крови, о свете, спадающем на его серебристые волосы, искрясь на его ресницах. Мечтал о любви и дружеском рукопожатие. И все случалось, все лилось настолько благополучно, что когда пришло время столкнуться с беззаконием жизни, жизнь его помиловала и оставила в сказке…. И вот тогда-то он и остановился. Ребенку стало обидно,… ему надоело летать, и зачем-то грезился во рту медный привкус, хотелось босиком идти по острому щебню, но не ради высоких идей, а ради чего-то другого,.. серьезного и простого. Мечтательная, пустая улыбка.. ее сменило угрюмое лицо, посеревшие глаза смотрели на линию горизонта. На море поднимались зеленые волны, ветер, чувство соленых капель на губах. Под ногами скрипнули мелкие камни. Его вены наполняла кровь. Он наконец-то обрел вес. И кровь. Он наконец-то мог ее по-настоящему пролить.
Любовь идет по трупам,
Любовь идет по головам.
|
|
| Черная исповедь |
[17 Oct 2007|07:53am] |
Еще один темный пост. Лучше пост не читать, но если читать, то медленно. Скорее всего, провесит не долго.
Война – не более чем грязь. Там нет геройства, там глупость и отчаяние. Иногда отчаяние обретает форму геройства. Война – гекатомба каким-то старым, забытым и злым богам.
Третий день. В окопах гильзы по щиколотку, их уже никто не выносит. Большая поляна, где два укрепления расстреливают друг друга уже три месяца. Точка, на которую обе стороны бросают все новые силы в надежде одним рывком прорвать оборону неприятеля. Рывки сталкиваются на этой поляне и впитываются в почву, что уже не родит даже сорняков, настолько пропиталась кровью. Человеческая кровь в больших количествах - отрава получше мышьяка. Дождь трассирующих пуль почти не останавливается, ведь стоит кому-то дать слабину – враг может прорваться. Солдаты на других точках прозвали это место «детский мясокомбинат», туда прыщавые юнцы, обратно трупы с глазами философов. Те же, кто попали сюда, никак его не называли, они почти не говорили. Третий день не отжимал курка дьякон Ливий, третий день, как его мир перестал существовать. Он приехал сюда говорить и принимать исповеди, хоть и не имел на это право, приехал, и первый же с кем он заговорил, был майор с только что пробитым горлом. Майор, кряхтя, вручил ему автомат указал на пустующую бойницу, и непонятно каким образом, проскрипел, - «Стреляй.. возьмут и всех тогда..». Потом майор упал, а Ливий, как в бреду лег перед узкой щелкой бойницы и застрочил.
Так вот, на третий день наступило затишье. Но это молчание во многих рождало ужас. Два окопа друг напротив друга ждали. В центре поляны возвышался малюсенький холмик. За эти полгода его несколько раз пытались занять, но отбегали от окопа шагов на пять, не больше. Их сносили очередями противники и свои, пытаясь прикрыть. На этот холмик сейчас устремились несколько сотен глаз, с обеих сторон. Эта тишина после перманентного грохота и свиста сводила с ума. Невесть откуда взявшаяся, одуревшая от страха ворона вынырнула из деревьев и полетела над поляной, с двух сторон на ней сошлись короткие струйки очередей, и на землю она упала уже по частям.
Ливий, вдруг понял, что хочет помолиться. Как его это удивило, помолиться, чтобы это затишье не закончилось, чтобы все устали стрелять. Чтобы отступили обе стороны, или хотя бы одна. «Сейчас вовсю работают снайперы» - его сосед по бойнице говорил шепотом, - «выискивают невнимательных бойцов, у которых что-нибудь да высунулось под пулю, найдут и тогда.. Бамс!» И по какой-то злой нелепой иронии на этот «Бамс», его каска прыснула сбоку мелкой стальной крошкой, не защитив своего хозяина. Сосед, чьего имени Ливий не знал, хрустнул зубами и ткнулся лицом в слой гильз на дне окопа. И все началось снова, все сорвались, наполнив воздух на поляне громом и металлом. Именно эта ирония… ирония.
Дьякон Ливий поднялся во весь рост, подтянулся и перелез через укрепления. Нашел глазами холмик и пошел к нему. Пошел. Может быть его клевали пули, он не знал. «Он идет!» - кричали откуда-то. Он твердо знал то, что хотел сделать, он был самим этим желанием. «Убить!» - кричали с одного края, «Убить!» - кричали с другого. Он поднялся на холм. Наверно, его резали очередями, как ту ворону, он не знал. Он передернул автомат, поднял его точно в небо, поднял туда же глаза и, надавив на курок, выпуская пули из ствола, вместе со словами, он закричал:
«Господи, вот Тебе моя черная исповедь, с кострами возношу и с криками, с мертвыми птицами и с пулями, слышишь ли Ты меня, слышишь? Ты, дрянь, сидящая так высоко, Ты слышишь, это я кричу Тебе с земли, я – человек и остальные живые, которым Ты приказал рождаться, выворачиваться и подыхать, я - живая душа, которую Ты сделал слепой и немощной с рождения, с одной целью и возможностью - болеть. Тебе, наверно, показалось мало, сволочь, Ты придумал целые палитры боли, целые мистерии жизни с разорванными телами – сгустками боли. Но знай, знай найдется когда-нибудь один, который так влюбится или возненавидит, что поднимется к самым Твоим небесам, выломает Твои ворота, растолкает Херувимов, чтобы подойти к Тебе и наконец спросить, наконец глядя в Твои эти глаза, спросить: Зачем? Заааааачееееем!!!!!?»
И конечно, он, в конце концов, упал, и все продолжилось. И пули его все попадали на землю. Впрочем, не все. Одна случайно полетела выше других, слегка брякнула о небесный пол, Он посмотрел на этот странный предмет с удивлением, пытаясь предположить, для чего он нужен. Не поняв, впервые за долгое время, Он перегнувшись через ограду посмотрел вниз, и почувствовал то, что не мог чувствовать никогда.
Страх.
|
|
|
[15 Oct 2007|05:24am] |
Замечтавшись, он ступил не туда и сорвался. Ребенок-цветок сорвался и направился вниз. До камней и моря лететь было долго, но догадавшись, как быстро это «долго» кончится, он судорожно пытался вспомнить что-нибудь, что навсегда останется перед его глазами. Как боялся он, закопавшись в своей огромной тринадцатилетней жизни, не успеть найти самое заветное, заветную картинку, которую представит всеми силами.
Зажмурившись, силился он вспомнить самое, самое дорогое, а тем временем все летел и летел. Удивленный тем, как долго длиться его падение, он решился и открыл глаза. Открыл глаза как раз в тот момент.
|
|
| Странности |
[11 Oct 2007|09:51pm] |
Как было странно смотреть за ее движениями. Хрупкое точеное тело, в перерывах между полетом, на секунду превращающееся в гранит. Два шага вперед, сброс во вторую и выпад. Выпад, как обозначение…. Как резкая нота перед взрывом нового аккорда. Пытался представить, как это -получить от нее укол? В вспышке холодной боли увидеть подбровный взгляд сходящийся с клинком в точке груди. Моей груди. Шахматы на бешеной скорости танца со счетом – жизнь, ноль. В этот Ноль, а именно в букву и цифру «О» втянуло меня на втором или третьем часу.
Все было обычно. Техника безопасности и уколы в сторону. Обычная работа. И в этом обычном потоке движений, внезапно, по непонятным причинам я чувствую, что клинок партнера пробивает нижнее веко, входит, и стукнувшись кончиком, изгибается. Вижу стальную дугу. Открыл глаза – все в норме. На меня смотрит преподаватель и его оружие надежно отведено в сторону. Гремящий черный ноль.
|
|
| Набор в студию сценического фехтования. |
[05 Sep 2007|05:24pm] |
Если у кого есть желание – прошу. Основное оружие – шпага.
«За несколько сотен лет фехтование перестало быть жизненно необходимым, но не потеряло своей элитарности. В студии "Сирано" вас научат классической европейской технике фехтования, которая позволит работать на любом виде колюще-рубящего оружия: будучи вооруженным в одну или две руки, на шпагах, саблях, рапирах, мечах и шестах. Кроме того вы разовьете свои навыки: силу и гибкость, ловкость и выносливость, повысите координационные и скоростные возможности своего тела. Приобретёте опыт и навык в преодолении препятствий, вырабатывая в себе решимость. Разовьёте в себе чувство формы, чувство времени и пространства, чувство партнёра и противника. И, конечно же, вы будете иметь возможность прикоснуться к актерскому мастерству, приобрести профессиональные акробатические и каскадерские навыки.»(с)
|
|
|
[17 Jul 2007|12:42pm] |
Конец света наступил, как и предполагалось – банальный. Уже несколько месяцев землю чистила от людей сверхэпидемия. Холера, чума, проказа, все, что только было известно медицине, однажды вспыхнуло и развернулось уродливыми цветами во всех столицах мира одновременно. Затем в болезни погружались города поменьше, затем деревни, поселки. В один миг во всех человеческих телах отказал иммунитет, безумная форма спида распространялась по воздуху, легким сквознячком забираясь в дома. Тех, кто пытался изолироваться убивал насморк или мигрень. Уже в первые недели, такие понятия как власть, границы, порядок исчезли напрочь. Вместе с болезнями в умы пришло осознание, каждый прекрасно понимал, что это не биологическая война, не утечка из медлаборатории, что это конец людской жизни на планете. Она переходит обратно во владения животным, чьи недуги, казалось, наоборот, притихли. Собаки, кошки, вороны жившие в городах не испытывали больше голода. Еды было предостаточно. Однако желание жить, это самое сильное из желаний осталось. Люди, от безвыходности, бросались к врачам, хоть и сознавая бесполезность этого.
А врачи умирали первыми. Эта странная ирония неба, все очаги великого мора в городах начинались с больниц и поликлиник, преследуя всех носителей белого халата. Кто успевал, бежать одевал черное, возможно кому-то, это странным образом продлевало жизнь на несколько дней. Но стоило ему хоть попытаться помочь зараженному – болезнь забирала его раньше. Терять было нечего, и почти каждый, имеющий хоть какое-то медицинское образование, пытался лечить. Любого кого первого видел, с каждым уколом, таблеткой вложенной в рот пациенту, чувствуя, как новый вирус убивает его. На одного человека, чью смерть, удавалось оттянуть на несколько дней, приходилось два, три умерших для этого медика. Так было со всеми кроме одного…
To be cont
|
|
|
[06 Jul 2007|12:41am] |
Обычная ситуация, обычная лестница, два человека. Он и она, идут на встречу друг другу, незнакомы. Оба молоды, оба заняты. Она спускается. Он, с зализанными волосами, в дорогом блестящем фиолетовом костюме. Она с плеером.
Все бы ничего, но проклятая шпилька подламывается, и ее тело неестественно и неконтролируемо дергается вперед вправо, от удара о его плечо закручивается против часовой стрелки, оставляя ее в неведении, куда выставлять руки. Он пытается поймать, но не успевает. Тонкий и глухой удар.
На просторах этих простыней глаза режет свет, все в простынях. Нет, это холсты, пустые белые холсты. С запада поднимается гроза, сейчас пойдет красный дождь и полотна заполняться своим истинным содержанием… Но гроза не принесла дождя, вместо него пришел ветер, он поднимает белую ткань с поверхности, что-то трещит… стропы! Вот паруса туго прогибаются под напором ветра и вытягивают из земли старые корабли. Галеры, фрегаты, небольшие бригантины. И у всех атомно белые паруса. Они взмывают вверх! Они парят, вот кто-то машет ей с борта, разворачивает свое судно, он улыбается ей. Она машет в ответ, корабль медленно спускается… медленно ли?.. Не улыбается, это страшная гримаса! Днище, поросшее сорняками, заполняет все небо, она не слышит своего крика. Треск.
Вокруг приятные воздушные шарики. Комната в пастельных цветах. Она прислонилась к шкафу с книгами. Домашний праздник, наверно. Перед ней мужчина, волосы зализаны назад, на нем домашний свитер, серый с белым. Он только что закончил что-то говорить и, потупив глаза, молчит. Еле заметно улыбается. «Да я совсем забыл, милая..» - бормочет он смущаясь. Потом коротко взмахивает широким лезвием, чем-то напоминающим японский меч, но абсолютно прямым, и по рукоять впускает его точно между ее ключиц. За спиной грустно шипит томик Метерлинка, через которого тоже проходит лезвие. Она рывком пытается вздохнуть, но металл внутри перекрыл путь воздуху. Опять не может кричать. Он наклоняется вперед и, как-то наигранно, целует ее. На пике боли она еще различает запах ацетона, веющий от него. Стекла в шкафу лопаются, впуская в комнату ревущий поток ветра, осколки и книги задевают его, закрывшего одной рукой лицо, а второй все еще держащийся за рукоять. «Как твое имя, имя!?» Шкаф не выдерживает ветра. Треск.
Она лежит на траве и смотрит на небо, где кружат чайки и вороны. Улыбается. Одна белая птица, которая была так высоко, что превратилась в точку, сейчас стремительно обретала контур. И серела. Пикируя точно вниз, она освобождалась от белых перьев, обнажая черные, с фиолетовым отблеском. Еще пара секунд и она ударила в грудь, почти туда, где еще не до конца сошел рубец от меча. И мгновенно стала сливаться с кожей, впитываться. «Дура!» - прокричал невесть откуда взявшийся рыжий кот и, после короткого прыжка, вонзил зубы в почти исчезнувшую в груди, черную голову птицы. Треск
Голова невыносимо болит. Она открыла глаза. Лестница. Мужчина в фиолетовом костюме. На шее кулон – ящерица пожирающая бабочку. «Слава богу! с вами все в порядке? Как голова?» Заботливый, приятный голос. Он помогает ей подняться. «Да вроде ничего, да, спасибо, я пойду… тороплюсь» - слабо выговаривает она. Еще раз, предложив помощь и получив отказ, он удаляется. Она спускается дальше, в ее голове почти нет мыслей. Кроме одной. «Здесь ничего не красят? Странно… откуда этот запах?»
|
|
|
[24 Jun 2007|05:01am] |
|
Ты – тигр. Ты полосат, красив и смертельно опасен. Ты в цирке. Один твой вид заставляет в ужасе благоговеть. От тебя нельзя оторвать глаз ровно столько, сколько хватает тебе для прыжка. Но ты в цирке. Ты – шедевр природы, шедевр Бога. Твой рык – музыкальный союз благородства и силы. Но ты зажат в клетке, клетке в которой ты умрешь от болезни, ударов дрессировщика или самого страшного – безумия несвободы. Ты не понимаешь , что и почему с тобой происходит, ведь если бы понял... Твоя жизнь – мука. Каждый раз, перед тем как тащить на песок, тебя жестоко бьют, чтобы ты боялся замаха, в тебя вливают валерьянку и еще какую-то мерзость, чтобы глаза не могли поймать того, кого ты мечтаешь убить. Потом ты долго спишь, если можешь, или все повторяется, а потом еще раз. Во многих местах под шерстью гноятся язвы, у тебя сломано ребро, это значит, могут привести белого человека. Тебя чем-то уколют, чтобы лишить сил, свяжут лапы, морду и растянут веревки. Он будет мучить тебя около часа. Скажет чаще тебя мыть – этого ты тоже боишься. Страх, постоянный страх от каждого их движения. И если ты все же вырвешься, то может быть, успеешь разорвать одного, двух, и хоть на несколько секунд стать тем, кто ты есть, перед тем как пуля разорвет тебе внутренности…
|
|
|
[03 Jun 2007|04:08am] |
Воздух высушен жарой, в нем не осталось ни капли влаги, белая дорога с которой ветер срывает известковую пыль, известняк. Белый камень, при огромном давлении и температуре превращающийся в мрамор. Это тысячи ракушек и панцирей, тысячи лет назад спрессованных мировым океаном, по бывшему дну которого я иду. Теперь это шершавый крошащийся камень. Трава, редкая и сухая настолько, что ей можно заряжать пушки, взамен пороха. Трехчасовое убийственное солнце, цикады и опять ветер, сухой и раскаленный как песок. На правой ноге царапина – укус сколопендры, нет, он совсем не смертельный, он болезненный. Зависит от возраста насекомого, иногда больнее, чем укол жалом скорпиона. Может быть в глазах? Нет, просто воздух дрожит из-за жары. Так всегда нравилось, когда он волнами, как по стеклу, стекает вверх. А сейчас… сейчас только не потерять сознание, потому что два – три часа под этим солнцем, и кровь в сосудах головы нагреется примерно на два - три градуса выше нормы - этого хватит. Камни кажутся еще белее чем прежде. От такого цвета нельзя оторвать глаз.
***
Ночь. Она только что наступила, и принесла с собой эту необычайную теплоту, которую уже не назовешь зноем или жарой. На веранде к козырьку прикреплена керосиновая лампа «летучая мышь», выше, засыпанное звездами небо. Какую-то их часть загораживают силуэты гор, между которыми, в ущелье и стоит дом. Не надо думать, что это острые, ломано высокие горы. Нет, здесь горы сверху плоские как поля, а края их отшлифованы ветром и поэтому округлы и не имеют острых граней. Свет керосинки сгущает тьму вокруг, цикады и на несколько километров найдется не больше пары людей. Иногда сверкнут зеленые глаза в траве. Кошки. Совы, маленькие и крикливые, тоже выискивают добычу. Но что же, наверно остался там, решив переждать зной, и придет утром.
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
|
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
dimexiy's journal